Дмитрий Хворостовский. Оперный певец. Баритон Дмитрий Хворостовский. Неофициальный сайт Дмитрий Хворостовский. Музыка. MP3. Видео. Дмитрий Хворостовский. Оперный певец. Баритон
Статьи

Стенограмма программы Ночной полет

дата публикации: 01-06-2004


теги: интервью   ночной полет    

А. МАКСИМОВ: Мы были с семьей в Швейцарии. Когда идешь по улицам швейцарских городов, сама толпа, люди принципиально отличаются от людей, например, в Красноярске, откуда Вы родом, и где я тоже был. Они кажутся более спокойными, более интеллигентными. И жить в этой толпе более комфортно, чем в толпе, которая идет по московским или по красноярским улицам. Прав ли я?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: поспорил. Дело в том, что Относительно лиц я бы с вами лица-то у нас славянские, соответственно выглядящие. Потом язык, культура, воспитание соответственно накладывают какие-то отпечатки на лица. Поэтому то, что видится вам в Швейцарии, конечно, отличается. Но вы говорили о разнице между лицами профессоров.

А. МАКСИМОВ: Да. Это до эфира. Мне кажется, что у профессоров за границей и в России лица одинаковые. А, скажем, у водителей троллейбусов или у каменщиков лица гораздо более интеллигентные за границей. Или мне так опять же кажется?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: На мой взгляд, вам это несколько преувеличенно кажется, так как разница между профессорами и водителями автобуса такая же большая, как между русскими профессорами и водителями, также как и между какими-нибудь американскими или английскими. С полной ответственностью я говорю, что разница такая же великая.

А. МАКСИМОВ: Я не могу не рассказать про то, как нас вез один водитель, который подошел к нам с моей женой (а мы оба выпускники с высшим образованием) и сказал: на каком языке вы предпочитаете, чтобы я с вами говорил, на немецком, итальянском или французском? И мы стали говорить, что мы плохо говорим на всех языках. Я не уверен, что это возможно у нас. Или я не прав?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Если бы мы имели такое счастье (или несчастье) быть в центре Европы, где просто без этих языков невозможно жить! И вы вынуждены общаться и разговаривать на этих языках с детства, с детского садика, если ваши родители, допустим, папа ваш - итальянец, а мама - француженка, конечно, вы вынуждены говорить на этих языках. Плюс еще то, что, допустим, в той же Швейцарии два абсолютно равноценных государственных языка - немецкий и французский. Значит плюс еще один язык. И еще, естественно, английский, так как по-английски говорят все, и обязаны говорить все. Так что это соответственно.

А. МАКСИМОВ: Почему русские романсы, как правило, ужасно печальные и трагические?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Вы знаете, я не встречал романсов не печальных в музыке других стран.

А. МАКСИМОВ: Вам не кажется, что русский романс более трагичен, чем нерусский?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Возможно. Я не думаю, что Достоевский мог бы быть рожден в другой стране. Вообще, я его считаю одним из самых трагических писателей в существующей литературе. Соответственно я считаю, что это, конечно, культура.

А. МАКСИМОВ: А Ваше личное восприятие мира, оно трагическое, пессимистическое или оптимистическое?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Оно меняется в сторону оптимистического.

А. МАКСИМОВ: Почему?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Потому что я так хочу. Я пытаюсь себя заставить воспринимать действительность и воспринимать себя в мире не в трагическом преломлении.

А. МАКСИМОВ: А что мешает этому восприятию?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Мое воспитание.

А. МАКСИМОВ: В каком смысле?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Ну, это не воспитание. Это то, с чем я жил, и с чем я родился. Допустим, моя бабушка, рассказывая о своей жизни, всегда эти рассказы заканчивала плачем. То есть она тихо плакала. То есть практически ни одного рассказа я не помню, чтобы он заканчивался гомерическим смехом. Все истории, которые она помнит из своей жизни, они трагические. Они очень печально заканчивались. Хотя она была очень веселой по-своему, ироничной, человеком, который ценил и умел пользоваться юмором, достаточно саркастичным. И это несколько передалось мне через моих родителей, которые тоже в этом смысле достаточно продвинутые люди.

А. МАКСИМОВ: Вы в основном живете за границей. У Вас, наверное, есть все равно друзья. Среди них больше русских людей или нет?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: У меня их не так много. Они даже не делятся. Получается там с половинкой. Так что половина. Один человек русский, один человек нерусский, третий человек опять русский.

А. МАКСИМОВ: Вы говорили в одном из интервью, что у вас отпуск бывает не больше недели.

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Двух недель.

А. МАКСИМОВ: Двух недель. И то в это время вы разучиваете новые партии. Все остальное время Вы ездите. Концерты, партии и так далее. Зачем?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Когда я нахожусь на одном месте больше недели, у меня начинается зуд в каком-то месте, где-то внутри.

А. МАКСИМОВ: Это болезнь такая?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Болезнь. С другой стороны, у меня настолько много работы и планов, несделанной работы, что просто так вот сидеть без дела, я не могу. Я вспоминаю себя в подростковом возрасте или в детском возрасте - я был лентяй. Я спокойно мог проводить все свое время, лежа на диванчике, читая что-то, или вообще не читая, а смотря тупо в телевизор. Когда папа один раз, практически доведенный до отчаяния, наблюдая за мной, спросил: "Что ты смотришь в телевизоре, что ты хочешь увидеть?", я сказал: "Шевелится там что-то". Вот такое абсолютно дебильное восприятие было. И жизнь заставила измениться.

А. МАКСИМОВ: А что случилось?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Мне интересна работа. Это не работа, это моя жизнь. Это то, чем я живу. Без чего я себя не представляю. Не существую абсолютно без музыки. Хотя я научен и умею делать практически все по дому. Конечно, я не инженер, но если хорошенько напрячь мозги, можно какие-то инженерские решения сделать по дому, в прикладном виде.

А. МАКСИМОВ: А что?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Топор, пила, утюг, кастрюля, телевизор починить.

А. МАКСИМОВ: Вы готовить умеете?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Конечно. Жизнь научила.

А. МАКСИМОВ: Не так много мужчин готовят.

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Ну что вы! Мужчины многие готовят. Причем мужчины, да простят меня женщины, если что-то умеют, они это делают на целый порядок квалифицированнее.

А. МАКСИМОВ: Это относится и к оперному пению?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Нет.

А. МАКСИМОВ: Сейчас Вы уже всемирно известный певец. Когда началась Ваша карьера, Вы стали выступать в западных театрах, как Вы себя там ощущали?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Не в своей тарелке.

А. МАКСИМОВ: Это что значит?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Во-первых, я плохо понимал то, что вообще происходит вокруг меня. Я плохо понимал текст, на котором я пою. Я плохо понимал режиссеров, которые мне казались негодяями и сволочами.

А. МАКСИМОВ: Почему?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Потому что они предлагали делать что-то такое, чему я не был научен и к чему я не привык. К тому времени я считал уже себя опытным оперным артистом, так как я начал работать, петь в опере очень рано, 22-23 лет от роду. Я о себе думал очень хорошо, что я уже такой, ну если не великий, то полувеликий певец, достигший определенного высокого уровня. Тем более что моя карьера так началась, как выстрел из пушки. И все у меня началось сразу на следующий день, на утро. Поэтому я, конечно, чувствовал себя некомфортно. Поэтому я через некоторое время очень получил по носу.

А. МАКСИМОВ: Как дают по носу в оперном театре?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Как-то вышли рецензии на одну из моих оперных работ, где меня очень не хвалили. И прочитав эти статьи, я сначала разозлился, потом пришел в полное отчаяние, потом начал переосмысливать практически все, что я имел на тот момент. И это переосмысление происходит и по данный момент.

А. МАКСИМОВ: Среди западных музыкантов были люди, которые оказали Вам наибольшую творческую поддержку в этот момент?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Да, безусловно, и среди западных, и среди не западных музыкантов. В том числе Гергиев, который сыграл по-настоящему значительную роль в моей карьере. И в моей карьере со звукозаписывающими фирмами. Записали первые диски, которые стали достаточно узнаваемые именно благодаря нашей работе и благодаря, конечно, Валерию Александровичу. И мои первые шаги, в частности, на оперной сцене в Америке произошли именно благодаря Гергиеву.

А. МАКСИМОВ: Говорят, что он невероятно жесткий, даже жестокий в репетициях мастер. Это так или нет?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Нет.

А. МАКСИМОВ: И вид у него очень строгий.

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Нет. По-моему, люди придумывают. Этот человек с великолепным чувством юмора, достаточно легкий. Но это человек неординарный, это человек, который умеет делать несколько дел одновременно. Я это не умею. Поэтому я просто преклоняюсь перед такими людьми. Это человек, который может, допустим, чисто физически дирижировать одной рукой один размер, очень сложный, семь или восемь четвертей, а другой совершенно противоположный. Настолько он органичен. То, что он делает, я не могу. И я думаю, что даже многие из его коллег-профессионалов дирижеров не могут такие вещи делать. Это только одно качество. Я видел и наблюдал его говорящим по телефону, дирижирующим в это время перед собой партитуру и клавир одновременно, в транспорте. Партитуру, еще другую партитуру, с которой он еще и сравнивал, и говорил при этом по телефону! И бросал мне еще реплики, поющему рядом с ним. Вероятно, я что-то еще забыл.

А. МАКСИМОВ: И на качестве того, как он дирижирует, это не отражается?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Нет. Не отражается. Этот человек был способен определить и выявить ошибки, сделанные в партитуре, которая написана оригинально была для меня, сравнивая это с партитурой, сделанной несколько десятилетий тому назад, имея перед собой клавир в транспорте, то есть это в другой тональности. Понимаете? А по телефону говорил о чем-то совершенно постороннем, что-то организационное, причем на другом языке.

А. МАКСИМОВ: А Вам на русском говорил?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: А со мной по-русски соответственно говорил.

А. МАКСИМОВ: Невероятный человек.

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Поэтому я начал говорить, что Гергиев безусловно сыграл очень значительную роль в моей судьбе тем, что где-то чему-то меня научил, где-то подтолкнул, но очень, очень ненавязчиво. При этом мы остались и остаемся друзьями. Причем ведь настоящая дружба ни к чему не обязывает. Я не делаю что-то, потому что он сделал это мне, и я должен ему отплатить. Может быть, это где-то подспудно присутствует. Поэтому мы и общаемся. Но настоящая дружба бескорыстная, она ничего не требует взамен. А Гергиев - из таких людей. Женя Колобов, который ушел от нас, не могу не сказать о нем. Это человек, которого я очень любил, который опять же очень много сделал в моей творческой жизни. Это полная противоположность Гергиеву по своим принципам, по своим устремлениям, по жизненным позициям. Это человек полярно настроенный. У которого я тоже сумел что-то взять, и продолжаю как-то советоваться с ним. Человек абсолютно бескомпромиссный.

А. МАКСИМОВ: Как продолжаете советоваться?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Мысленно. Тяжело ему было очень жить и работать. Может быть, поэтому он так рано ушел. Но я считаю, что то, что он сделал, те крохи, которые остались во многих, многих сердцах и умах, в частности, в моем, очень много сделали. И многие, многие люди. Доминго, Паваротти, Шолти я знал. То есть за 13-14 лет карьеры там я с очень многими людьми встречался.

А. МАКСИМОВ: Вы называете выдающихся певцов Доминго и Паваротти. Они без ревности относятся к Вам, к тому, что появляется новый, молодой?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: По-разному. Когда мы с Паваротти познакомились, подскочил фоторепортер, мы состроили улыбочку, я встал рядом с ним. Паваротти мне говорит: "Спустись вниз". А была не сцена, а зрительный зал. Я не понял. "Спустись вниз", - говорит. Я обернулся и увидел, что я несколько выше. Он еще такой грузный.

А. МАКСИМОВ: У Вас внешне очень удачно выглядит Ваша карьера - быстрая, удачная и продолжающаяся очень удачно. Как Вам самому кажется, чем Вы за это платите?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Когда я еще учился в Институте искусств в Красноярске, Екатерина Константиновна Иоффе, профессор, мне говорила: умри, но держи фасон. Знаете, такие народные прибаутки. Говорит: "Тяжело? Ничего, под рубашкой не видно". И это как раз отличает жизнь артиста моего жанра. Вы не должны знать, насколько мне трудно, насколько мне трудно петь, тяжело. Это не должно быть видно. Если это видно, это плохо. Не должно быть так.

А. МАКСИМОВ: Когда просыпаетесь, о чем начинаете думать?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Вспоминаю, знаете. У меня ведь бабушкино наследство. Особенно по ночам просыпаюсь: у, что я сделал, у, что я сказал! Особенно после интервью каких-нибудь телевизионных. Сказал уже, а слово не воробей. Сказал бы по-другому, да уже поздно. Или что-нибудь такое сделал, о чем жалею.

А. МАКСИМОВ: Какая Вам разница, что вы скажете, например, в сегодняшнем интервью? Вы уже всемирно признанный певец. Глупость явную ведь Вы не скажете? Вы же умный человек, неужели Вам важно, что про Вас говорят?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Ну, не знаю. Отчасти, да, важно.

А. МАКСИМОВ: Почему?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Понимаете, каждый человек вправе рассчитывать и хотеть, чтобы о нем думали хорошо. Это и движет людьми, в частности, нами, мной. Я хочу делать добро людям не только потому, что я хочу сделать людям добро, но я хочу, чтобы люди обо мне помнили и говорили хорошо.

А. МАКСИМОВ: Военные песни, которые Вы совершенно поразительно спели, конечно, невозможно назвать эстрадой. Это какая-то совершенно отдельная история. А как Вы относитесь к другим оперным певцам, их очень много, которые либо сами поют как попсовики, либо с попсовиками вместе?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Все начинается и заканчивается одной вещью: чувство меры, вкус, талантливость. Ведь попса тоже может быть талантливой.

А. МАКСИМОВ: А есть в России талантливая попса?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: В России? Я не знаю, я не специалист. Я плохо знаю этот тусовочный небосклон. И, честно говоря, у меня как-то нет времени. Я знаю несколько людей, достаточно известных в этой области. Они достаточно профессиональны. Не знаю.

А. МАКСИМОВ: Вам не хочется вместе с какой-нибудь известной поп-звездой, женщиной, спеть?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Спеть? Спеть не хочется.

А. МАКСИМОВ: Как в свое время Монсеррат Кабалье пела?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Нет, пока что нет.

А. МАКСИМОВ: Почему?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Не хочется. Я - индивидуалист. Если я делю сцену с кем-то, этот кто-то должен быть мой большой друг. Как, допустим, проходили у меня концерты несколько лет тому назад с Ольгой Бородиной, с которой мы были большие друзья. И исключительно причина только в этом. Сейчас, в декабре, я собираюсь спеть концерт с двумя молодыми певицами, очень талантливыми, которые еще не совсем известны в России. Я хочу, чтобы московская публика и критика послушали и оценили.

А. МАКСИМОВ: Мне кажется, что каждый оперный певец должен панически бояться того, что у него что-то случится с голосом. У Вас нет такой паники?

Д. ХВОРОСТОВСКИЙ: Паника, конечно, присутствует. С голосом ничего такого случиться не должно. Голоса просто так не срываются. Это мышцы. И очень тренированные. Соответственно пение - это очень большой и очень трудоемкий процесс, физический процесс. Эту мышцу и эти вот маленькие связочки можно заставить работать практически в любом состоянии.

 

 

Автор: Ведущий: Андрей МАКСИМОВ 




Из мира музыки

Интерактивный глобус
Галерея
Для Firefox, Chrome

Ссылки


 
новости, афиша | биография | музыка | видео | публикации | фото | форум | тексты, ноты

Администрация сайта admin@hvorostovsky.su
Техническая поддержка support@hvorostovsky.su

Разработка и дизайн © Alrau@list.ru 2004-2010
В оформлении сайта использованы фотографии Павла Антонова

Rambler's Top100 Яндекс цитирования